Тени, я не боюсь вас: «Дон Кихот» в МХТ им. Чехова - «Рецензии»

На основной сцене МХТ имени Чехова прошла премьера спектакля Николая Рощина

«Дон Кихот». В основе – роман Сервантеса и пьеса Михаила Булгакова, написанная в 1938 году. 2026-й – год 135-летия Булгакова, и это вторая за сезон булгаковская премьера театра: «Кабала святош» Юрия Квятковского

с успехом идет здесь с сентября. Рощин переносит действие в конец 1930-х – в условный советский театр, где репетируют «Дон Кихота». От булгаковского текста осталось немного, к тому же режиссер переставляет эпизоды и вплетает в сюжет реалии сталинской эпохи и современность. Так что сразу и не разберешь, где тут Сервантес, где Булгаков, а где сам Рощин.

фото: Медиацентр МХТ имени А.П. Чехова / Александра Торгушникова
История сочинения имеет непосредственное значение. В конце 1937 года Вахтанговский театр заказал Булгакову инсценировку нескольких мировых классиков. Отвергнув Мопассана и Бальзака, писатель остановился на Сервантесе и сел писать «Дон Кихота». До этого он уже адаптировал для сцены и Гоголя, и Толстого, и Мольера – эти произведения, как и большие романы автора, бесконечно цензурировались и подвергались жесткой критике. В стране громили формализм, и, хотя пьесу приняли, постановку так и не осуществили. Впервые она увидела свет в 1941 году уже в ленинградском БДТ, после смерти автора. Писать для театра в такой ситуации – чистое донкихотство. Булгаков это понимал и писал жене в процессе работы: «Никакого Дон Кихота я сейчас видеть не могу».
В одной из открывающих сцен спектакля (в нем намеренно нагромождено несколько начал и несколько финалов) на экране возникает крупная цифра — 1938. Дон Кихот (Илья Козырев) вступает с ней в сражение и разбивает мечом, но цифра опять срастается. Образ не нуждается в расшифровке: попытка сразиться с системой обречена на крах. Этой мысли, как и размышлениям о природе донкихотства, и посвящен спектакль Рощина.

фото: Медиацентр МХТ имени А.П. Чехова / Александра Торгушникова
Символом довлеющей власти становится жутковатая декорация-трансформер (художник и сценограф — сам Рощин), родственная монструозным механизмам из рощинского спектакля «Ворон» в Александринском театре. Железные подпорки, с которых при помощи средневековых лебедок и веревок с громким скрежетом спускаются старинные гравюры, изображающие то дом Дон Кихота, то нелепого великана на карачках. По сторонам – выдвигающиеся гримуборные-клетки, в которых актеры переодеваются по ходу действия. Поскольку всем артистам приходится исполнять по несколько ролей, набор костюмов разнопер: это и средневековые одежды, и платья 30-х годов, а иногда доспехи и буденовка одновременно.
Актеры, а в большей степени группа актрис (Полина Романова, Вера Харыбина, Ирина Пегова, Янина Колесниченко, Юлия Чебакова), превращаются то в советских физкультурниц в пышных черных трусах, то в странствующих монахинь, в которых Дон Кихот видит злых колдунов, а то и юных обожательниц Актера 1, который уверяет их, что его сердце навеки отдано Дульсинее (Полина Романова). Самый же необычный набор образов у Пеговой, она успевает побывать карликом, монахиней, каторжницей, котом и принцессой. Театр в театре умножает все на два, и периодически выглядит как гротескная клоунада с уморительными накладными полумасками, смехотворным конем Росинантом и взвинченным хохотом. Смешное, впрочем, не отличить от горького – так было и у Сервантеса, который воспевал безумие Дон Кихота как логичную реакцию человека на сурово устроенный мир.

фото: Медиацентр МХТ имени А.П. Чехова / Александра Торгушникова
В центре актерского ансамбля Илья Козырев (Дон Кихот, а также Актер 1, режиссер, и, кажется, сам Булгаков) – нервный, пружинистый, резкий, но в то же время ранимый. С Иваном Волковым, играющим Санчо Пансу и Актера 2, уравновешенным и статным, они составляют замечательную пару. Хотя именно образ Санчо больше всего потерял при адаптации булгаковского текста, даже ослика ему не досталось, герой выглядит весомо, он не только подает копье и сопровождает своего сбрендившего «хозяина», а полноценно опекает, создавая ощущение надежного и здравомыслящего человека. Волков также является композитором и саунд-дизайнером спектакля, и, надо сказать, музыкальное сопровождение великолепно.
Ярче всего актерскую смычку видно на крупных планах вмонтированного в действие короткометражного фильма с начальным титром «Испания, наши дни»: по снежной лесной дороге в стареньком автозаке женщин-каторжанок в телогрейках этапируют на галеры. Два гопника – Дон Кихот и Санчо – расспрашивают несчастных, за что их поработили (все диалоги на испанском), а затем освобождают, впрочем, попутно получают от зэчек порцию тумаков. В абсурде происходящего, разыгранного четко по тексту Сервантеса, безошибочно считывается сарказм по отношению к нашим российским современным реалиям: даже в том, что заступники-рыцари в итоге оказываются биты.

фото: Медиацентр МХТ имени А.П. Чехова / Роберт Саркисян
Отдельная линия – монологи о театре. Они звучат трибунно, как речи с партсобрания, но, на самом деле, их происхождение разное, в основном они собраны из цитат и высказываний о театре людей разного времени и фрагментов произведений самого Булгакова. К примеру:
«Скучно, когда на сцене видишь не людей, а актеров» (историк Василий Ключевский)
«А играть каждый должен так, чтобы зритель забыл, что перед ним сцена» (последняя фраза недописанного «Театрального романа»).
«Театр живет не сценическими декорациями, не роскошью костюмов, не эффектными мизансценами, театр живет идеями драматурга» (приписывается Константину Станиславскому)
«Дуракаваляние, контрреволюция» («Собачье сердце»)
«Работа получается, когда собирается компания людей, которая друг другу интересна, когда возникает желание ошибаться, пробовать, удивлять друг друга, самим удивляться» (из интервью Сергея Женовача)

фото: Медиацентр МХТ имени А.П. Чехова / Александра Торгушникова
«…по совести моей я считаю происходящее сейчас в наших театрах страшным и жалким. Антиформализм или реализм, или натурализм, или еще какой-нибудь изм, но я знаю, что это точно бездарно и плохо. И это убогое и жалкое нечто, претендующее называться театром социалистического реализма, не имеет ничего общего с искусством». (Всеволод Мейерхольд, речь на Всесоюзной режиссерской конференции 15 июня 1939 г).
Рощин не дает вслушаться в тексты и распознать их, но подчеркивает этими вставками особенное напряжение. Голоса врываются в действие неожиданно и напоминают о том, что искусство не всегда принадлежит себе, что художник, хочет он этого или нет, не может оставить мыслей о своем соответствии времени, ответственности перед народом и страхе потерять свободу.
При всем явственном трагизме материала спектакль по форме все же остается гротескной комедией со множеством веселых сюрпризов. Но, конечно, это смех назло человека униженного и затравленного — в лицо страхам. В финале же комедиант, играющий рыцаря в театре, становится реальным Дон Кихотом. После того, как к нему возвращается разум, он сдается, принимает поражение, соглашается больше не совершать подвигов и, как следствие, умирает. Правда, перед смертью, уже отказавшись от рыцарства, все-таки вспоминает о мельницах. Железные твари, которые все-таки нужно разбить. И он идет на них.

фото: Медиацентр МХТ имени А.П. Чехова / Александра Торгушникова
Екатерина Визгалова

Цитирование статьи, картинки - фото скриншот - Rambler News Service.

Иллюстрация к статье - Яндекс. Картинки.

Есть вопросы. Напишите нам.

Общие правила  поведения на сайте.