Дни нашей жизни: «Белая гвардия» в Малом театре - «Рецензии»

В марте на исторической сцене Малого театра состоялась премьера «Белой гвардии» в постановке заслуженного артиста России, главного режисссера театра Алексея Дубровского

. Несмотря на название, отсылающее к роману Михаила Булгакова, основой для инсценировки послужила пьеса писателя «Дни Турбиных». Юрий Кунгуров рассуждает, почему режиссеру понадобилось указание именно на эпическое произведение, и что в спектакле приближает нас к булгаковскому духу, а что — отдаляет.

фото: Евгений Люлюкин, Малый театр
В «Белой гвардии» Алексея Дубровского сцена разделена на несколько уровней, но ключевых — два: верхний и нижний. На верхнем по большей части разворачиваются домашние сцены, таким образом, дом Турбиных с его теплом и уютом возвышается над драмами и страстями начала века. Сценография Максима Обрезкова строится на сочетании ярких деталей и общего минимализма цвета, оттого выделяется всякий всплеск краски, например, ненадолго возникающие колосья на теплом солнечном фоне. Такое визуальное решение с первых минут завораживает, заставляя вспомнить работу Обрезкова в расположенном напротив Малого театра РАМТе, а именно «Усадьбу Ланиных». Спектакль Алексея Бородина, у которого многофигурные картины из прошлого всегда коррелируются с нашим временем, был историей более лирической, но тоже построенной на образе дома.
Однако чем дальше, тем больше режиссерское решение Дубровского входит в диссонанс с духом булгаковского текста. Раннее произведение писателя — «Белая гвардия», переработанная в «Дни Турбиных» — представляет собой обманчиво простой, а в действительности загадочный текст. В случае «Собачьего сердца» или «Мастера и Маргариты» для постановщиков в кино и театре открывается очевидный простор для фантазии и живописных придумок — и это видно по разнообразию адаптаций, вплоть до вариации «Пилат и другие — Фильм на Страстную пятницу» (1971) польского классика Анджея Вайды. А вот «Белая гвардия» позволяет и сюжетно-повествовательный уровень прочтения — рассмотрение его с точки зрения исторической драмы о семейных ценностях в турбулентное время. В этом ключе роман, как правило, и инсценируют, хотя прежде всего его отличает высокий поэтический градус. Это модернистская литература цветописи и звукописи: сбитых груд снега, серых туч со змеиным брюхом, белого мохнатого декабря — в сущности, поэма в прозе. В определенном смысле оно представляет собой самое радикальное произведение Булгакова, наиболее подвижное для интерпретации.

фото: Евгений Люлюкин, Малый театр
Постановка в Малом театре эффектно передает узловые эпизоды романа, наглядно для современного зрителя, при этом избегая буквальности: например, сценам гибели персонажей тут предпочтены символические сценические падения, что близко булгаковской условности. Но чувствуется нехватка поэтической образности. Например, у Булгакова Николка над телом Най-Турса наблюдает, как из полковника «через левый рукав стала вытекать кровь, а глаза у него зашли к небу». Казалось бы, обыкновенный образ смерти, но специфической звукописью писатель приближается к образности Толстого, к сценам смертей из «Севастопольских рассказов» или «Войны и мира»: не только серьезным и трагическим, но еще и выходящим на философский уровень осмысления реальности. И это тот уровень, к которому аудиовизуальные интерпретации могут стремиться.
Титры, маркирующие название, каждое действие и картину, способствуют приближению стилистики спектакля к иллюстративной: отчетливо расставлены акценты и мнения, тогда как первоисточник тяготел не только к многомерности, но и к амбивалентности. Литературовед Лев Аннинский писал, что, если вчитаться в булгаковский роман, «не найдешь там никаких внятных воззрений у сталкивающихся идеологов. Претендентов хватает, а программ — нет». У Дубровского же образы получают однозначную трактовку. Речи Алексея Турбина (Алексей Петренко) звучат как резонерские, а Владимир Тальберг (Дмитрий Кривошеев) явным образом сближается с современными релокантами, покидающими родину без возможности возврата. Как Турбины выносят ему вердикт (а Елена, сыгранная Ангелиной Стречиной — развод), так и зрителю не нужно думать, — выводы сделаны за него. Текст первоисточника, действительно, сегодня звучит остро, но стоит на актуальность надавить, как она превращается из подспудной в слишком очевидную, публицистическую.

фото: Евгений Люлюкин, Малый театр
Сильная сторона спектакля — стремление увидеть в героях Булгакова не исторические экспонаты, а сегодняшних людей. И если в трактовке образов это приводит к несколько навязчивой актуализации, то на уровне визуального и музыкального решения оставляет впечатление. Было где разыграться Ивану Трушину: его Шервинский не только «поет» небылицы, но и буквально поет, и через вокальные сольные номера в большей степени раскрывается как живой человек, чем через вербальное представление. А написанная для спектакля музыка Александра Чайковского, тяготеющая скорее к жесткости фактуры, чем к лиричности, вкупе с работой сценографа и художников объясняет название спектакля.
Обращаясь к тексту пьесы, Алексей Дубровский все же делает выбор в пользу эпического произведения, а не драматического, создает образ жизни, которая бежит, меняется, загорается и тухнет. А дом, нависающий над всем прочим бытием, замирает с верой, что дальше будет лучше. Зрителям остается либо усомниться, либо присоединиться к этой вере.
Юрий Кунгуров

Цитирование статьи, картинки - фото скриншот - Rambler News Service.

Иллюстрация к статье - Яндекс. Картинки.

Есть вопросы. Напишите нам.

Общие правила  поведения на сайте.