Борьба человека с тьмой: «Идиот» в Театре им. Пушкина - «Рецензии»

Теперь в Театре им. Пушкина есть свой «Идиот»: недавно состоялась дебютные показы новой постановки Сергея Тонышева. Рассказываем, каким получился сам спектакль и сопутствующий ему пресс-тур.

фото: пресс-служба
За этот сезон в репертуаре Театра им. Пушкина появились спектакли по произведениям Пушкина («Капитанская дочка») и Харвуда («Лир во время чумы»), по двум пьесам Шекспира («Буря» и «Макбет. Кабаре») и даже современной отечественной прозе («Протагонист» по роману Аси Володиной). Теперь к этому ряду присоединяется Федор Достоевский.
«Идиот», к слову, появлялся на этой сцене сравнительно недавно — правда, косвенно. В 2010 году Константин Богомолов выпустил здесь «Турандот», где страсти героев Карло Гоцци переплетались с волнениями Настасьи Филипповны и Льва Мышкина. Казалось бы, премьерный спектакль Сергея Тонышева с той версией ничем не связан. У него главенствует Достоевский: в ход идут не только сюжет «Идиота», но и мотивы «Преступления и наказания» (появляются Раскольников и старуха-процентщица). На самом деле, как и в постановке 16-летней давности, Тонышев в прозе Федора Михайловича схватывает не фабулу, а глубинное. Или, как выражается режиссер, — мысли, которые вместо образов пишет Достоевский.
Сам по себе «Идиот» хоть и появляется на сцене сравнительно часто, но это не «Чайка» или «Гамлет»: неординарными интерпретациями мы не избалованы, а от сюжета просто не было времени устать. Да и если поставить узорчатого «Идиота» Владислава Наставшева в Театре им. Вахтангова рядом с камерно-надрывными «Идиотами» Сергея Волкова в МХТ, общего будет меньше, чем различий. Роман просто не располагает к буквальной иллюстрации, это всегда полет фантазии.
Вот и пресс-тур по случаю премьеры составили необычный, в духе спектакля. Он начался в Московском доме Достоевского, настраивая на ассоциации: в спектакле множество инсталляций, графических параллелей к сюжету. Копию полотна Гольбейна «Тело мертвого Христа в гробу» мы сначала видим в музее, а вскоре на сцене появятся его очертания. «А на эту картину я люблю смотреть!» — говорит Рогожин в романе. Мышкин же от её вида боится потерять веру.

фото: Геворг Арутюнян/пресс-служба
Руководитель дома Достоевского Павел Фокин на представлении экскурсии говорил о важной роли в творческих исканиях Достоевского как образа Москвы, так и православия. Конечно, подобно его героям, писатель сложен: взаимоотношения с верой, в том числе православной, ему дороги, но в одну формулу их не уложить. Непросты и действующие лица романа. «Почему он злодей?» — задается вопросом сыгравший Рогожина Александр Кубанин. — «Это скорее такой раненый зверь, который рычит не потому, что кого-то пугает и хочет укусить. Он рычит от боли».
В диалоге со сложным человеком Достоевского стиль Тонышева очень уместен. Его спектакли крайне визуальны, и любой текст, за который он берется, передан в первую очередь через художественный язык, будь то «Фауст» Гёте или проза Евгения Водолазкина. Прежде режиссер уже ставил рассказ писателя «Бобок». В его новом обращении к творчеству Федора Михайловича представлен мир не только романа, но и писателя: через осколки дома Епанчиных и другие образы. Как рассказывает Тонышев: «Такая чехарда людей, которых встречает Мышкин, постепенно-постепенно съедает этого человека. Мы следим за тем, как свет начинает бороться с тьмой. Мы наблюдаем столкновение прекрасного детства, в котором хочется остаться, с тем, какой мир становится во взрослом положении».
Ключевой стилистический ход спектакля — опрокидывание знакомых образов. Открывающий спектакль вид череды стульев, подвешенных под потолком, картина, изображающая Настасью Филипповну, ангел на шпиле Петропавловской крепости — привычные элементы здесь увидены вверх ногами. Не с целью изменить смыслы, а наоборот: показать мир, где подлинные ценности вывернуты наизнанку. Само детство — светлое и чистое в человеке — у Достоевского подвергается атаке, после которой невозможно продолжать жить. У Тонышева для иллюстрации этого состояния — множащиеся на сцене ярко-красные воздушные шары, впервые фигурирующие в молчаливой сцене между Настасьей и Тоцким.

фото: пресс-служба
Традиционно-повествовательного появления Мышкина в туманном, таинственном Петербурге здесь нет: с начала спектакля это скорее субъективное восприятия героя. Своеобразие стилистического решения в том, что это и не стандартный пересказ фабулы, и не чистый авангард: целые фрагменты романа сочетаются с импрессионистическими образами, видениями. Персонажи здесь возникают и исчезают, как в длинном причудливом, но очень по-человечески понятном сне. Показателен выход генеральши Епанчиной в характерном исполнении Веры Воронковой. Другой режиссер задействовал бы актрису во множестве эпизодов, но Тонышев действует тоньше: ему достаточно одной большой сцены в первом действии, после которой у Воронковой не будет даже сольных эпизодов. Этого достаточно, чтобы явить образ эффектной и несколько искусственной женщины, которой нравиться думать, что она добра и высоконравственна. Так и другие появления персонажей из Достоевского, будь то Раскольников или Тоцкий, навевают ассоциации с импрессионизмом.
В большинстве «Идиотов» центром внимания режиссеров традиционно становятся Мышкин, Рогожин и Настасья. Эти три образа и тут, конечно, на первом плане: Андрей Кузичев играет князя так, что во втором действии не выходит из одного большого припадка, непрекращающейся дрожи. И это не медицинское состояние, не эпилепсия в буквальном смысле, а состояние человеческое, открытая эмоция. Жить в гармонии с миром в таком состоянии невозможно.
Отдельное внимание тут уделено Аглае. Если Евгения Леонова играет Настасью как хрупкую девушку, которая, настрадавшись и повидав многое, противится всему хорошему, то героиня Вероники Сафоновой — вдумчивая, умная наблюдательница чужого надрыва. Это редкая самостоятельная Аглая в адаптациях «Идиота», не второстепенный образ, а ключевой. Именно она — предмет глубокой вины Мышкина. Стремясь спасти всех и помочь каждому, он не может сделать выбор и терпит поражение.

фото: Геворг Арутюнян/пресс-служба
Хотя роман не переписан напрямую и хеппи-энда не будет, грезы Мышкина о другой жизни во втором действии довлеют над основным сюжетом. Это визуальные и музыкальные фантазии, в которых слово уходит на второй план. В этом — один из ответов, как пытаться жить в сложном и жестоком мире: спасаться поступками, чувствами, а не многословными монологами. Можно расценить это как эскапизм, но спектакль Сергея Тонышева предлагает иное. Увидеть в попытке создания иного мира красоту и благородство.
Юрий Кунгуров

Цитирование статьи, картинки - фото скриншот - Rambler News Service.

Иллюстрация к статье - Яндекс. Картинки.

Есть вопросы. Напишите нам.

Общие правила  поведения на сайте.